Денис Осокин - Танго пеларгония.

часть 5

с о в а

мы приехали из города такие радостные. с сумками полными летних напитков. шли по массиву – и чуть ли не танцевали. так и зашли к себе на участок: мы – ватага. проходя мимо садовой бочки – смотрим – а там утонула сова. маленькая-маленькая. мы вытащили ее за крылья. разложили в беседке на столе. у маленькой мертвой совы – крылья очень большие. а сама она как воробей – только в пышных перьях. вика говорит: ну ты что бедняжка? юля говорит: совенок – не спи! арсенка говорит: как она шлепнулась в бочку? витя говорит: захороним. паша говорит: вот чучело. маленький мальчик заплакал: наташа! наташа!..
мы на него с недоумением посмотрели: ты кто такой? откуда здесь взялся? действительно – никому не известный мальчик стоял среди нас и смотрел на сову. его глаза едва приподнимались над столешницей. мальчик сказал: я сережа. – а зачем плачешь?    – наташа умерла.
– откуда ты? – из гужавино. – а отчего умерла наташа? – ну видите же – утонула. – мальчик показал на сову. он был лет шести – светло-рыжий. какой-то весь пыльный. очень заплаканный. взял сову и пошел. витя крикнул: она у вас жила что ли? мальчик скривился: это моя дочка. скривился и зарыдал. шел по аллее вместе с совой. проходя большую помойку – бросил туда сову – очень даже небрежно. захромал вдруг – как будто коленкой обо что-то стукнулся. махнул рукой и свернул в аллею-перпендикуляр. мы полностью проигнорировали эту сцену – нашли в себе силы не пускать увиденное в свои сердца. поэтому мыли руки – переодевались – доставали из сумок еду – откупоривали бутылки. купались и немножко развратничали – когда сделалось потемней. гужавино было у нас под ногами. на глубине лопатного штыка. оно стояло наверху еще в пятидесятые годы – а к семидесятым окончательно ссыпалось в землю. в начале девяностых невидимое гужавино и еще два из него выселка нарезали в дачный массив.
хозяин дачи об этом знал – но молчал. тискал вику и юлю.
вика трогала его за трусы – со смехом оттягивала резинку.

б о г и н я

на наш убежденный взгляд главная составляющая женской привлекательности – это очки. на втором месте – неправильное выговаривание [р] – картавость или йотирование. (желательно еще не выговаривать [л]. от любви к такой женщине совсем ошалеть можно). на третьем месте – оттопыренные ушки. чем сильнее ее ушки топырятся – тем сильнее наше эротическое напряжение – нежность + страсти.
и это всё. остальное – не главное. кажется мы не встречали девушек обладавших этими тремя качествами сразу и ярко. но знаем что они есть. ушек очень много в деревнях – в городах мало. в деревнях вообще куда больше невест. если же девушка 1) в очках – 2) не выговаривает названные звуки – 3) уши имеет как приставленые к волосам
маленькие волшебные ладошки – 4) и вдобавок долго смеется
над словами фурункул и поролон: это уже богиня.

и в а н о в с к и й    п а р а ш ю т н ы й    з а в о д

существует космический перечень учреждений – учеба или работа в которых автоматически присваивают человеку звания художника, ученого, мага, хорошего человека – в масштабах вселенной. его земная жизнь может быть невнятной и трагической. но небо ставит ему бесповоротный плюс – и уже не отвергнет. это странно – но это так. и можно не заканчивать университетов и художественных академий. не писать диссертаций и книг. эти небесные художники – (обычно здесь невидимые) – будут уравнены в правах с очевидными земными – когда закончится жизнь. будут поселены в одних комнатах. учреждений подобных много – но все же не слишком. марийский колледж культуры – факультет народных инструментов – отделение шyвыра (бычьей волынки). отделение пчеловодства – уржумский зооветтехникум.
речное училище № 72 – поселок затон имени куйбышева. ветлужский филиал московского института леса. пучежская льняная фабрика. горбатовская школа-интернат для глухих. нии льна в торжке. массандровский нии вин. городецкий шлюз. ивановский парашютный завод. казанский оптико-механический. лаишевский рыбный..

к у р к а ч и

с самого рождения и до девятого класса я собирался поступать в казанский речной техникум – потом в горьковский институт водного транспорта – идти следами моей обширной речной родни – становиться штурманом, потом капитаном. это было – как алмазом на платине. но в сентябре – в начале девятого класса – нас сняли с уроков и повезли в село куркачи – прибираться на складах какого-то дружественного школе предприятия. все дурачились – и бегали по селу. хулиганы курили. девочки собирали листья. за нами наблюдал единственный взрослый – из местных – какой-то очень ленивый. село было татарское. день был очень красивый. осень была сказочная. мы поснимали куртки и работали в школьной форме. неподалеку я видел лес – очень густой – очень маленький – очень круглый. как будто специально – а вокруг поля. меня очень туда тянуло – и я пошел – положив на землю метлу и грабли. подходя – я увидел что лес обнесен полуразрушенной оградой. это было куркачинское кладбище. старое-старое. где уже не хоронят. над входом – жестяной полумесяц со следами синей краски. камни – грибами теснящиеся из земли. белые. покрытые арабской вязью. покрытые грибами же. и осенней сыростью. здесь на каждой могиле сажали дерево. и теперь эти деревья корнями разбили и выворотили многие плиты. приподняли из грунта – сбили в кучи. эти деревья казалось сплелись в единое дерево – доходящее до неба. меня не было – я
исчез. мне казалось я умер – и был этим счастлив. я пачкал форму и спотыкался. уменьшался в размерах и проникал в разбитую вязь. подолгу в ней путешествовал. мне казалось что у меня остались одни глаза – поглотившие остальное тело. странно что я много пел – ведь языка у меня тоже не стало. какие-то дальние песни – персидского острова кешм и южного пакистана – оказавшиеся в куркачинском
лесу – в часе езды от нолинска. пряча слезы – прижимаясь щекой
к стеклу увозившего нас из куркачей автобуса я просил
прощения у речной карьеры – дебаркадеров, бакенов, шлюзов, капитанских мостиков, горящих ночными огнями рубок.

с и я т е л ь с т в а

настоящий сиятельный господин писает только в раковину. во-первых – он по возможности не станет выслушивать и заставлять выслушивать окружающих оскорбительный грохот из сливного бачка (особенно если сиятельный господин не у себя дома). а во-вторых – писая в раковину сиятельный господин непременно ополаскивает себя под струей воды – и вытирает тщательно. на полном автоматизме. ведь сиятельный господин в каждую секунду должен быть готов к тому что придется заложить в ротик какой-нибудь сиятельной даме. и обязан быть чистым! сиятельным дамам же писание в раковины ни к чему. природа сама позаботилась о том что это не слишком и возможно. золотым сиятельным дамам не страшно оставаться немножко грязненькими. их привилегия от бога. сказанное касается только сиятельных господ. свиньи могут мочиться по-своему: хоть в унитаз – хоть в фортепиано.

м а с с а ж

это уже не массаж. – шелестнула анжела. прогнулась морем.
сдавила мою голову. это уже не массаж. – я не спорил.

т е л е ф о н

8 – 10 – 48 – 22 – 695 69 97. это прямой телефон варшавского воеводы. вельможного пана лешека мижелиньского. его кабинета в доме
номер три на банковской площади. он всегда у меня перед
глазами. висит у компьютера – и есть в мобильном. я в любую
секунду могу набрать эти цифры и пожаловаться на вас – суки.
на владика – третий год не возвращающего мне старинный
киевский подстаканник. на безмозглых родителей – отравляющих
мою жизнь. на вредную продавщицу кваса на углу воровского и декабристов.. на каждого из вас. и пан воевода вам покажет!..

м а ш а

мы гуляли по ялтинскому зоопарку держась за руки – и пели от счастья: ялта – апрель – смешные животные – а за ними море. тыпыр тыпыр биерге.. – кричали мы веселую татарскую песню – известную нам с казанских студенческих лет. мы шли накачавшиеся крымским вином.
и в сумке у нас было еще две бутылки. мы целовались – и дергали друг друга за уши. проходя мимо вольера с пони – встали как вкопанные: до того милая была лошадка. толстенькая маленькая бука. с блестящими боками и челочкой. она стояла совсем близко. мы кинулись тянуть к ней руки – гладить и кормить лавашем. это же маша! маша! – в два голоса решили мы. двестипроцентное воплощение имени! маша жевала
лаваш – а мы ее гладили. в теплой машиной гриве сплетали пальцы.
то и дело обращались к ней. маша – а маша!.. как чудесно что мы
тебя нашли! маша жмурилась – кивала – была нам рада. а потом
вдруг свесила большущий болт – и зажурчала в теплую землю.

в а р е ж к и

у старой кряшенской бабушки на рынке в селе ципья за сто рублей я купил варежки. черно-серые. наполовину овечья шерсть – наполовину козий пух. такие которые немножко колются и пушатся. купил бы и все пять пар – да пожалел тогда денег. варежки эти сверхэротичны. бог мой – можно было бы сунуть в них прямо на рынке! они с очевидностью будоражат. как все одежды из шерсти из льна из конопли. мягко покалывающие темные варежки – что-то особенное. я подарил их жене. после покупал часто. на волго-вятских рынках – всегда одинаковых! – на выходе из которых стоят вереницы закутанных в шали татарских чувашских марийских удмуртских мордовских бесермянских кряшенских русских бабуль – с изделиями из домашней шерсти. они – как будто улыбчиво сожалея о молодости – изо дня в день в любую погоду распродают эротику в чистом виде. еще есть шали, жилетики и носки..
в варежках этих – весь эротический заряд нашего удивительного края – вся его теплая снежность и радость неисчислимой воды. связанные в здешней деревне варежки – фирменный подарок для моих гостей, для иногородних подружек. подругам я советую надевать их на руки своим друзьям и мужьям – и подставлять под их руки шею живот и груди. или же разнагишавшись тискать варежками сами себя – пока никого
нет дома. подруги смеются и говорят: попробую.. все средневолжские пожилые продавщицы эротической шерсти знают меня в лицо.

к а р а с и

народный эпос о карасе! роман-эпопея о карасе! диссертация! балет! десятисерийный фильм! пятиактная опера!.. всё о карасе! восторг! восторг! вытянуть его из масляного болота! золото в иле! чудо
чудес среди неподвижной воды – тихой – покрытой притворно безжизненными стрекозами – среди сладкого запаха страха и приключений!.. ухватить силача ладонями и поздороваться с ним – поцеловать в золотые губы! карась – это бог детства. лет в
семнадцать мы перестали поддевать карасей на крючки – и с этого времени стали лишь осторожно гулять любимыми опасными болотами – осторожно всматриваться в них. там живут золотисто-алые боги-караси. всасывают в себя других богов – ильного слоника и пресноводную гидру. в детстве – когда мы здесь много тонули – они выталкивали нас
на берег. тогда при нас были резиновые сапоги, кривая бамбуковая удочка и термос с горячим вишневым морсом. сейчас – захляпанные
на шнурках ботинки, болотная палка-щуп и наполненная сорокапятиградусной ‘камчаткой’ фляжка с надписью ‘экспедиция’.

ю р и й    г а г а р и н    и    а н н а    г е р м а н

двое самых замечательных мертвых за все времена человеческой смерти. светлые наши покровители: покровители живых. если нам нужен совет – мы подкидываем десятирублевик с улыбающимся лицом гагарина. можно и двухрублевик – там где гагарин в фуражке. юрий алексеевич выпавший лицом отвечает ‘да’. улицы гагарина и площади – места где обретается любовь: здесь с закрытыми глазами можно
ее увидеть. анна герман кажется еще сильнее. гагарин лежит в московской кремлевской стене. пани анна – на повонзках в варшаве. среди наших планов есть научно-мистический трактат – ‘песни анны герман’. если успеем – обязательно его напишем. мы живем
на улице гагарина. и больше всего на свете хотели бы обрести
квартиру еще и на улице анны герман. если б у нас родилась
разнополая двойня – мы бы назвали их анной и юрием.

с п и ч к а

с наташей случилось беда: она проснулась в осенней тундре. холодное небо покрывало наташу драным одеялом. дул ветер и шел дождь. в дальней дали чернели горы. таймырские бырранга или ямальская байдарацкая губа с последними вершинами урала. – думала наташа. а может быть заполярная якутия? – где каслают долганы? – самое ледяное место на земле? наташа была в одних трусиках – светло-зеленых – в которых накануне уснула прижавшись к мужу. ей было холодно – но как-то странно: кисельный детский озноб – вместо неземного окоченения как если бы под ногами была планета сатурн. наташа шла по мхам. крестообразно закинув ладони на ключицы. прикрывая груди. в тундре есть много рек – и наташа рассчитывала дойти до какой-нибудь неширокой неглубокой реки – и двигаясь по ней найти помощь. но не было ни одной реки. и холод планеты сатурн действительно помалу заполнял наташу. наташа сунула руку в
трусики. толкнула в женскую глубину два самых закоченевших пальца.
и на свое счастье нащупала там спичку. теперь нужно поймать
оленя. – подумала наташа. чтобы дождь не истребил спичку – наташа аккуратно ввела ее себе в задний проход. вскоре прямо на нее
выбежал олень. наташа его схватила. вынула спичку. чиркнула об оленью шкуру. спичка зажглась. наташе сделалось значительно
теплее. потом ее подобрал вездеход и повез в сторону фактории. наташа села на матрасе на полу. было утро. улыбающийся
голый муж копошился в платяном шкафу чтобы извлечь припрятанный там подарок к тридцать первому наташиному дню рождения.


в е р т у ш к а    н а    с о с н е

друг детства приехал из авиньона. он теперь там живет. изучает японский язык в авиньонском университете. я ему несказанно рад. выехал в малмыж встречать его автобус – прибывший из казани. оттуда привез в нолинск. наделил всем чем богат: пустотой дома и чердаком – кроватью – табуретом – велосипедом – мотоциклом – лодкой ‘казанкой’ не первый год лежащей во дворе. мы вышли вечером в парк. рыжие сосны – и река воя. у друга в сумке двухлитровая винная бутыль – с незамерзающей роны – за арлем впадающей в средиземное море.
у меня – капустные пирожки и вертушка. помните такую радость? пусковая штука зажимается в кулаке – с резинкой внутри и леской. широкое с тремя лопастями кольцо – которое на штуку насаживается. ясно ведь о чем речь? за леску посильнее дергаешь – кольцо взмывает. до пятого этажа – или выше – так нам казалось в детстве. я недавно
ее купил – и взял с собой чтобы обрадовать друга. он обрадовался. положил на землю авиньонскую неоткупоренную бутыль – и взял вертушку в руки. не закинь на сосну. – я улыбнулся. – ты ведь уже отвык. не отвык. – сказал друг и отошел от сосен в сторону. рука дернула – леска порвалась – вертушка унеслась в вечернее небо – и станцевав в ветре спланировала на сосну – на нижние ветви. нижние ветви сосны – это ведь не низко. вино не открыто. мы шарим в траве – в поисках чем бы кинуть. легкие палки и шишки позапрошлых лет здесь не подойдут. бутылка из-под ‘трояра’. какое счастье! мы рады ей куда больше тех кто когда-то ее распил. кидаем по очереди. проходит вечер. утираем мокрые лбы. молодые мамы смотрят на нас с симпатией. пожилые подруги оборачиваясь говорят: чокнулись наркоманы. вино открыто. мы кидаем – и пьем. почти стемнело. пьем виноградное солнце роны и кидаем ‘трояром’ вверх. когда налетит ветер и закачает сосновые ветви – мы кричим ему: давай сильнее! я произношу заговор повышающий силу ветра – но он на сербском – и здешние ветра его не чувствуют.

п о л ы н ь    т а в р и ч е с к а я

эфирное масло полыни таврической – за двадцать пять рублей – в колбочке – которое всегда с собой носим – и вдыхаем южное лето – мы подарили шестнадцатилетней чувашской невесте в праздник семик. невеста была беременна – и вместе с женихом гуляла по кладбищу – рассыпала конфеты по родным могилам – капала самогон. качалась сирень – целовала фотографии на памятниках. мы обходили с камерой умогильные столы – сидящих за ними веселых людей нетрезвых от праздничного солнца. детей прогонявших бабочек из дырявых могильных мисок. стариков дающих им подзатыльники. бабочки – это покойных души. сняли невесту – показывавшую предкам свой большой живот – испрашивавшую счастливую семейную жизнь и легкие роды. невеста поднесла нам чашку с самогоном. мы выпили – сунули руку в карман – и протянули масло. невеста понюхала. и жених понюхал. жених улыбнулся слегка беззубо – и приобнял подругу. невеста спросила:
а можно им мазать вот тут? и хлопнула себя под живот бескровной птичьей ладонью. жених захихикал. мы строго ответили: волосы – можно. только чуть-чуть. открытую кожу – ни в коем случае.

с т и х и

рифмованные – с выпуклым ритмом стихи – пустая инерция ритуального поведения. если конечно рифмование и ритмика не берутся в кавычки – и стихи не тараторятся с примитивистской улыбкой. нормальная речь уступала место сакральной в самых значимых жизненных случаях – в самые ответственные узлы – каковыми являлись праздники. изменять привычную речь на непривычную: например интонировать (петь), рифмовать, кричать или шептать вполголоса – заложив ногу за ухо и закатив глаза: следует исключительно ради диалога с богами – ради спасения самого себя и всего человечества. ритуальное поведение
в виде различных осколков сидит в нас очень и очень сильно.
поэтому мы любим попеть – пописать и послушать поэзию. литература
должна стремиться к молитве: это безусловно. но верно ли всуе резонировать? пьяное пение – тому пример. алкоголь за ручку
приводит нас в это очень бородатое ритуальное поведение. человек напился – и хочет петь – и кожей полагает что боги приготовились
его слушать. стало быть – подавляющее большинство тех кто
пишет стихи всерьез – напоминает пьяного горланящего ‘ой да
не вечер’ или о том что сильнее всех красная армия.

т е    к о г о    я    б у д у    д у ш и т ь

у меня есть несколько заветных перечней. те кого я буду душить
после смерти – один из них. там пока четыре человека. трое
из них – врачи. перечень открытый. я был бы рад не пополнять
его новыми фамилиями. делать мне будет больше нечего на том
свете – как еще и кого-то душить!.. но то что каждому из этого
перечня грозит регулярное мной душение – очевиднее очевидного.

н о в о с и б и р с к и е    о с т р о в а

острова разделяющие море лаптевых и восточно-сибирское море – наша святая земля. наша мекка. мы ежедневно бываем там. сильно уставшие – мы открываем голову: и все что там есть отпускаем на новосибирские острова. и жители нашей головы – все наши мысли – все импульсы – подолгу там гуляют: с острова на остров – из пролива в пролив – среди нагромождений рассыпавшихся мамонтов – неисчисли-мого камня – неисчислимых ветров и птиц – садятся моржам на головы – касаткам на плавники – гренландскому киту на спину. спят укрывшись
на острове котельный – самом крупном новосибирском острове.
п л е м я н н и к и

странно- остро- и нежно- эротические отношения между тетями и племянниками – на виду у всех. и очень давно нас волнуют. между
ними пламенеет большая дружба – в ней сладко бесстыдствуют доверительные касания и эксгибиционизм. племяннику тетя – и старшая родня и девушка. тети молоды – им нравится племянников в себя влюблять. они им о многом рассказывают. и показывают тоже многое. недавнозамужние – они с удовольствием кормят грудью своих младенцев – в присутствии племянников хлебающих суп. или сцеживают лишнее молоко за тем же столом – пока нет никого кто их пристыдит и прогонит. ладно помогать не просят. уходя в баню – сильно сожалеют что не могут прихватить племянников с собой. поэтому часто кричат из предбанника что забыли халат или полотенце. и когда племянники им все принесут – распахивают двери как настоящие королевы – щуря блестящие близорукие глаза. не всегда даже ойкнут для приличия.
(ой это ты!.. я думала – мама..). они объявляют племянникам что спят обнаженными – что это очень полезно – и с вечера в дверях своих комнат оставляют небольшой зазор. племянники тоже не лыком шиты. пусть им двенадцать-тринадцать лет – сексуальную манеру общения с тетями они принимают смертельно охотно. поднимаясь над городом
с любимой тетей на колесе обозрения – они быстро целуют ее
в ушко. они отчаянно рвутся купаться на дамбу – ближе к десяти
вечера – когда дедушка с бабушкой уже в пижамах и не могут их сопровождать – и командируют в провожатые свою девятнадцатилетнюю дочь – то есть тетю. и племянники плавают с тетями в окрашенной сумерками воде. и бросаются в них галькой. а когда наступает самое желанное время – время переодеваний – задыхающиеся от восторга племянники стаскивают перед тетями
плавки – обнаруживая изумленным тетиным глазам густые мужские волосы. и тети прерывисто выдыхают: бесстыдник! – и задумчиво развязывают купальники. и племянники кричат им: сама бесстыдница!
– и выкручивают свои плавки выкручивают! в них давно не
осталось и капли воды. между племянниками и их молодыми
тетями – какой-то небесный протокол – завизированный рукой господа.

т ю б е т е й к а

художнику действительно следует покрывать голову во время работы. идеальный вариант шапочки мастера – тюбетейка. во-первых шайтан
не залезет в башку – и не вылезут боги. во-вторых – соберутся мысли
в кружок. а в-третьих – можно позволить себе благородный художественный гнев – и сорвав с головы тюбетейку швырнуть ее в домочадцев – мешающих работать. тюбетейкой не искалечишь.

с м е р т н ы е    к о л ы б е л ь н ы е

люди работающие с фольклором знают о смертных колыбельных. есть специалисты по ‘смертным’ – и хорошие статьи. но мы до того околдованы и потрясены этими песнями – что еще раз хотим рассказать о них. смертных колыбельных много записывалось на русском севере. их и сейчас поют. в смертных колыбельных поющий желает ребенку смерти. люлю бай люлю бай – поскорей умирай. – типичный для них зачин. мать (или бабушка) делает пугающий равнодушный голос. дальше описываются подготовка к похоронам и сами похороны.
папа сделает гробок – из осиновых досок. мама платьице сошьет.. заканчиваются называнием того что поставят и что посадят на
детской могиле. камень или крест. череду или крапиву. смертные колыбельные призваны обмануть смерть. пустить ее по ложному
следу. чтобы она миновала дом – где ребенок и так сейчас
умирает или уже умер. смертные колыбельные поются над детьми
которые серьезно болеют – или в минуты когда взрослые
слишком сильно за них тревожатся – когда готовы реветь от любви.
в качестве иллюстрации мы сочинили одну типичную смертную.
чтобы не повторять известных. все они выглядят именно так:

люлю бай люлю бай я прошу – умирай не кричи не реви отвернись и умри будет вьюжить с утра понесем со двора ямку выдолбим тебе на мартыновой горе в два холста завернем летом в гости придем

с в я т а я    в о д а

крещение – это единственный праздник когда очень тянет пойти на всенощную. крещенский сочельник невозможно нежен – наверное из-за воды. нежная ночь надежды. вода населенная богом утешит и исцелит. помню однажды привез из деревни воду освященную крещением. держал в шифоньере – любовался всю весну. делал осторожные глоточки. а встретив лето напился на радости в парке с двумя подругами какой-то плохой мадеры – и сильно страдая под утро нашарил крещенскую бутылку и в два глотка проглотил. днем было очень горестно. перед глазами мигали проруби залитые нежностью – наполненные звездной хрупкостью родники. я грозил своему
отражению в зеркале крещенской пустой бутылкой. отражение было опухшим – виновато краснело глазами – сокрушенно фыркало.

г о р о д    l i

севернее городка хаукипудас – не доезжая куйваниеми – у северо-восточной кромки ботнического залива – в провинции оулу – есть
город ли. речка ли впадает здесь в море. есть автомобильная
и железная дороги – идущие параллельно – самой линией морской воды. в сорока километрах выше по течению ли-речушки находится город юли-ли. мы во что бы то ни стало должны сюда съездить.
в города ли и юли-ли. неужели там живут люди? до города ли
от хельсинки – шестьсот пятьдесят километров на север.

у л и т к а

в мокша-мордовском селе лелесьвеле в тетюшском районе бытует игра ‘улитка’. улитка улитка – покажи рога. – говорит парень девушке.
и девушка – если парень ей не противен – на коротко показывает титьки. мы снимали здесь фильм – на троицу – а таня вокруг нас так и крутилась. видно было что мы ей нравились. а может хотела с нами в огромный киров? на таниной футболке были чьи-то чудовищные полустертые рожи. похоже красивых и энергичных ‘космических девиц’. грудь под ней пела и ходила. что ж! время троицы – женское. тане было пятнадцать – а нам двадцать шесть. она звала нас к себе домой – пока все были за селом в березах. мы сказали ей: невозможно. и пошагали
к оператору – снимавшему с высоты танцующих в березах. и таня сказала: сыграем с вами в улитку? – и объяснила правила. таня – вылитое яблоко. улитка улитка – покажи рога. – бросил я яблоневой соблазнительнице. и таня потянула футболку наверх. улыбается
– и стоит – покачивает плечами. таня – опусти – ну всё! – я не
мог открыться соблазнам деревни. страшно жаль – но приходится
иметь здесь принципы. таня захихикала: да ладно! – оглянитесь!
я оглянулся на четыре стороны – и увидел спускающиеся к
волге холмы – с прозрачными березами – растущими хороводами ручьями и веерами – покрытые людьми играющими в улитку. ты
счастье – мордовская троица! среди играющих были видны
оператор – его ассистент – звукорежиссер – и водитель. далекая
камера на штативе была повернута объективом к солнцу.

б у к о в и н а

маргарита ильинична славянова (в девичестве эминеску) – лежала одетая и в туфлях – в каюте теплохода ‘буковина’ – двигавшегося из архангельска в амдерму – первым экспериментальным рейсом севморпароходства – решившего наладить пассажирскую линию между областной столицей и самым дальним поселком области – в глубоком заполярье – у края карского моря – у пролива югорский шар. теплоход ‘буковина’ был комфортабельный. но все равно раскачивало так сильно – что маргарита ильинична очень боялась. шел год за номером 1964. маргарита ильинична – доктор. корабельный доктор на этот рейс. она жила в четырехкомнатной квартире в центре архангельска всю свою замужнюю жизнь. только мужа уже нет в живых. он был филолог. работал на радио – и корректировал несколько газет. зато живы скверные его родители. миновали поселок несь – и полуостров канин. впереди остров колгуев – носовая – варандей. и варнек – столица острова вайгач. после которого только амдерма. это ведь родина ее – буковина. виноградно-холмистая. ветрено-слезная. дульче-амарэ. поэтому она и вызвалась в рейс. южная буковина – город рэдэуць. сейчас – социалистическая румыния. михай эминеску – великий поэт – молодой и трагический папа румынской литературы – ее прямой предок. илие эминеску – папа маргариты ильиничны – живет в одессе. баренцево море трогает сердце – но как-то уж очень сильно. маргарита ильинична сердится сама на себя. ну что это такое? как она себя ведет в море? и хватается за виски – потому что ‘буковина’ снова проваливается в пучину. и лежащий в помятой черной юбке доктор видит как невкусная весовая морская капуста забивает ей рот и глаза. больше маргарите ильиничне не придется так мучиться. в связи с неполной загрузкой теплохода пассажирами эксперимент закончится одним рейсом.


м а с т и к а

лягу и усну – а когда встану – очень хотел бы найти стограммовую бутылочку македонской анисовой мастики. сорок три градуса. стояла
бы рядом с кроватью на полу. в награду за эту книгу.


казань